Статьи

Природа психологической травмы, взгляд через инстинкты.

Природа психологической травмы - взглад через инстинкты.

Питер Левин: 

"В современной жизни травма встречается на каждом шагу, наш мир буквально наполнен ею. Не только солдаты и жертвы нападения или насилия, но и большинство из нас были когда-то подвержены травматическому воздействию. Как источники травмы, так и их последствия, могут быть крайне разнообразными и часто скрытыми от нашего осознавания. К ним относятся стихийные бедствия (например, землетрясения, ураганы, наводнения и пожары), жестокое обращение, несчастные случаи, падение, серьезная болезнь, внезапная потеря близкого человека, хирургическое вмешательство или другие необходимые медицинские и стоматологические процедуры, трудные роды и даже сильный стресс в период беременности и так далее.

К счастью, мы обладаем инстинктами и способностью чувствовать, реагировать и размышлять; у нас есть прирожденный потенциал исцелять себя даже от самых разрушительных повреждений, полученных при травме. Я также убежден в том, что мы, как мировое человеческое сообщество, сможем начать исцеляться от последствий крупномасштабных социальных травм, таких, как войны или стихийные бедствия.


Все дело — в энергии.


Травматические симптомы вызваны отнюдь не самим «пусковым» событием. Они являются результатом «замораживания» остаточной энергии, для которой не нашлось выхода и разрядки. Эти остатки энергии оказываются заблокированными в нервной системе, и могут нанести существенный вред нашему телу и духу. Когда мы оказываемся не в состоянии завершить полный процесс «иммобилизации» — входа в это состояние «замороженности», пребывания в нем и успешного выхода, — у нас начинают развиваться долгосрочные, тревожные, подтачивающие наше здоровье и зачастую странные симптомы ПТСР. Тем не менее, у нас есть возможность «оттаять», если мы будем активировать и поддерживать наше природное побуждение вернуться в состояние динамического равновесия.

Но давайте вернемся к погоне. Когда наша молодая антилопа убегает от преследующего ее гепарда, в ее нервной истеме мобилизуется энергия, рассчитанная на движение со скоростью 110 километров в час. В тот момент, когда гепард наносит свой последний удар, антилопа падает замертво. Со стороны она выглядит совершенно неподвижной, кажется, что она мертва, но внутри, в ее нервной системе все еще продолжает накапливаться сильный заряд энергии с той же скоростью — 110 километров в час. И хотя антилопа остается без движения, в ее теле происходит то же, что может произойти с вашим автомобилем, если вы одновременно до отказа нажмете на педаль газа и педаль тормоза. Разница между внутренней гонкой нервной системы (двигателем) и внешней неподвижностью тела (тормозом) создает бурное волнение внутри тела, подобное настоящей торнадо.


Эта буря энергии и является той исходной точкой, которая дает начало формированию симптомов травматического стресса. Чтобы лучше понять, какой силой обладает эта энергия, представьте себе, что вы занимаетесь любовью со своим партнером или партнершей и находитесь уже на грани оргазма, но вдруг какая-то внешняя сила внезапно прерывает ваше занятие. А теперь увеличьте это ощущение насильственного воздержания в сто раз, и вы получите примерное представление о том количестве энергии, которая накапливается у нас внутри в момент столкновения с реальной угрозой жизни.


В подобный момент человек (или антилопа) должны разрядить всю эту энергию, мобилизованную, чтобы преодолеть грозящую им опасность, иначе они станут жертвами травмы. Остаточная энергия не уходит из нас сама. Она остается в нашем теле, и часто форсирует развитие огромного количества разнообразных симптомов, таких, как беспокойство, депрессия, психосоматические и поведенческие проблемы.

С помощью этих симптомов организм пытается удержать в себе (контейнировать) остаточную, не разрядившуюся энергию, или хотя бы ограничить ее действие.

Животные в дикой природе инстинктивно разряжают всю свою «сжатую» энергию, и поэтому неблагоприятные симптомы развиваются у них крайне редко. Но мы, люди, не настолько опытны в этом, и когда нам не удается высвободить эти могущественные силы, мы становимся жертвами травмы.


Пытаясь, зачастую и неудачно, разрядить эту энергию, мы нередко совершенно «зацикливаемся» на этих попытках. Подобно мотыльку, летящему на пламя, мы можем неосознанно снова и снова пытаться создать ситуации, в которых существует возможность освободиться из плена травмы, но большинство из нас терпит неудачу из-за отсутствия необходимых средств и ресурсов. Это приводит к печальным последствиям: страх и беспокойство переполняют нас, и мы теряем согласие с самими собой и не можем больше чувствовать себя как дома в этом мире.


Многим ветеранам войны и жертвам насилия эта картина слишком хорошо знакома. Целые месяцы, и даже годы, они могут рассказывать о перенесенных страданиях, переживая все это вновь и вновь. Но, испытывая тот же гнев, страх и боль, они не могут пройти через элементарную «реакцию иммобилизации», чтобы разрядить свою остаточную энергию. Вместо этого они чаще всего застревают в запутанных лабиринтах травмы, а их душевные страдания продолжают их терзать.


К счастью, та же самая колоссальная энергия, которая порождает травматические симптомы, если ее правильно мобилизовать и заставить действовать в нужном направлении, может трансформировать травму и привести нас к новым высотам исцеления, мастерства и даже мудрости. Исцеленная травма — это чудесный дар, возвращающий нас в реальный мир взлетов и падений, гармонии, любви и сострадания. Последние двадцать пять лет я работал с людьми, пострадавшими от всевозможных травм, какие только известны человечеству. И я верю, что у нас, людей, есть прирожденная способность исцелять от разрушительного воздействия травмы не только самих себя, но и весь наш мир."

СПОСОБНОСТИ

СПОСОБНОСТИ


С какой целью мы развиваем себя? Какая цель психотерапии?


Взгляд Олега Матвеева:


"Идея взята у Френка Гербоди. В свое время он озаботился созданием общей парадигмы психологии. Как результат — написал здоровенную книгу, где в частности определил слово «способность».

Чтобы было наглядно, я изображаю это так:


На рисунке (см. картинку) изображен путь от внутреннего мира к внешнему.

Внутренний мир — это внутренняя вселенная человека. Она доступна только ему одному. Сюда входят его идеи, образы, замыслы, мысли и пр. Другим людям оно не доступно, пока человек это не озвучил.

Внешний мир — это физическая вселенная. Тот мир, который все видят. Она доступна любому, ее можно потрогать, померить линейкой или взвесить.

Человек постоянно находится где-то на этом пути — из точки «внутренний мир» в точку «внешний мир». Он формулирует замыслы в своем внутреннем мире и совершает какие-то действия во внешнем мире, чтобы его реализовать.

Если он задумал что-то и воплотил — такого человека я называю способным. Если нет — неспособным.

Идеальная ситуация — человек задумал что-то и легко перенес это в реальность.

Вот задумал человек сделать бумажный самолетик. Ему требуется пройти некий путь от замысла до воплощения — представить его, найти бумагу, сложить ее определенным образом и получить результат. Если у него все получилось — мы называем его способным. Но этот же человек может задумать стать космонавтом и при попытках реализовать этот замысел, обломиться. Тогда в отношении этого замысла он неспособный.

Как вы понимаете, люди, у которых все получается, не приходят на терапию и не читают книжки о том, как работать с переживаниями. Поэтому я не буду заострять на них внимание.


Интересуются этой темой те, у кого на пути от замысла до воплощения в реальность есть какие-то препятствия. Он что-то задумывает, но не может это воплотить — не получается, что-то мешает или чего-то не хватает.

И моя задача, как терапевта — помочь ему преодолеть эти препятствия, убрать, что мешает и поспособствовать развитию того, что не хватает. Чтобы он стал способным воплотить свои замыслы.

Т.е. вся моя работа сводится к этой идее — я помогаю человеку стать более способным.


Когда вы работаете с собой, вы выбираете именно те темы и проблемы, в которых у вас есть какая-то неспособность — неспособность стать менее эмоциональным, более богатым, собранным, пунктуальным, счастливым и т. д.

Не так важно, в чем именно у вас проблема. Важно то, что есть некая неспособность.

Мы целимся в нее, чтобы увидеть препятствие к ее развитию — заряд."


Продолжение следует...

Тест К.Г.Юнга "16 ассоциаций"

Карл Юнг использовал метод свободных ассоциаций в качестве детектора лжи, так как он помогал установить мотивацию личности. Благодаря этой технике человек может прийти к осознанию того, что его гложет и приступить к устранению своих психологических проблем.

Упражнение “16 ассоциаций” действует подобно ассоциативному тесту Юнга, его выполнение не займет более 15 минут. Если Вы хотите лучше разобраться в собственных чувствах и понять, что Вам на самом деле нужно – ассоциативный тест Юнга – непревзойденный помощник в этом деле.


Человеческий мозг устроен таким образом, что при необходимости запомнить что-либо это кодируется набором визуальных образов, информацией от органов чувств и связанными со всем этим ощущениями в теле и эмоциями.


Что Вы получите благодаря упражнению “16 ассоциаций”?

Осознание того, что оказывает влияние на Ваше восприятие и подсознательное отношение к ситуации/явлению/факту. Даже если Вы не предпримите никаких попыток поработать над той сферой, из которой было выбрано слово, через 3-6 месяцев Вы получите совершенно другой результат при повторном прохождении теста. Это все работа подсознания – когда мысли и ассоциации излагаются на бумаге, человек в любом случае начинает их анализировать.

Трансформационный эффект. Благодаря осознанному восприятию происходите изменение отношения и этому есть разумное научное объяснение. Человек вспоминает не само событие, а последнее воспоминание, связанное с ним. Чем больше новых ассоциаций мы прикладываем к ключевому слову, тем сильнее изменится цепь, которая активируется этим словом. В зависимости от того, какие эмоции возникают при ассоциациях, зависит изменение будущего эмоционального окраса цепи и чувства, которые будут возникать при следующем вспоминании этого слова. Таким образом, чем ярче эмоция, тем сильнее эффект перезаписи.


Вы получаете готовую карту для дальнейшей работы над собой – становится ясно, что можно использовать как ресурс, а что следует поменять. Чем выше осознанность, тем решительней человек настроен на изменения – это поможет достичь максимального результата после прохождения ассоциативного теста Юнга.


Ассоциативный тест Юнга: упражнение “16 ассоциаций”

Чтобы упражнение было результативным, его следует выполнять в абсолютном умиротворении и одиночестве.


Подумайте, с каким словом Вы хотели бы поработать. К примеру, если Вы считаете, что на данный момент испытываете финансовые трудности – пусть это будет слово “деньги”, а если Вы считаете себе одиноким – напишите слово “любовь”. Нарисуйте на листе бумагу такую табличку:

Исследуемое слово____________.


Как можно быстрее, не задумываясь, вписывайте в левый столбец все ассоциации, которые у Вас возникают с этим словом – любые словосочетания, крылатые выражения, слова.


Далее заполняем второй столбец – нужно объединить слова в пары - 1 и 2, 3 и 4, 5 и 6 и т.д. Во второй столбик нужно вписать ассоциации, возникающие при объединении слов в пары.


Чтобы заполнить третий столбец нужно проделать то же самое – объединить по парам 8 полученных слов и вывести ассоциации, так же поступаем и с 4 столбцом.


В итоге Вы получаете ключевое слово – то, благодаря чему можно распутать клубок проблем и избавиться от негативных установок.


Ключ к тесту:

1 столбец - уровень Реальности. То что на поверхности.

2 столбец - уровень Разума. Что я об этом думаю на самом деле.

3 столбец - уровень Чувств. То, что я чувствую в связи с этим на самом деле.

4 столбец - корень проблемы или самые значимые вопросы.

5 столбец - ключ Бессознательного


Если в последующие несколько дней Вы не будете выпускать из головы ключевое слово, пытаясь прикладывать его к различным сферам своей жизни, то может появиться о много мыслей, которые помогут Вам лучше разобраться в себе и своем подсознании.

СЕМЬ ГОНЦОВ

Семь гонцов. Дино Буццати

Пустившись в путь, чтобы обследовать королевство моего отца, я с каждым днем все больше и больше удаляюсь от нашего города, а известия оттуда приходят все реже.


Свое путешествие я начал, когда мне было немногим больше тридцати, и вот уже восемь с лишним лет, а точнее, восемь лет, шесть месяцев и пятнадцать дней я постоянно нахожусь в дороге. Уезжая из дома, я думал, что за несколько недель без труда достигну границ королевства, но на моем пути попадались все новые селения, а в них — новые люди, и эти люди говорили на моем родном языке и утверждали, будто они — мои подданные.


Уж не взбесился ли компас моего географа, и мы, думая, что следуем строго на юг, в действительности движемся по кругу, а расстояние, отделяющее нас от столицы, остается неизменным; этим, возможно, и объясняется тот факт, что мы никак не доберемся до границ королевства.


Но чаще меня мучит сомнение, что пределов этих вообще не существует, что королевство беспредельно и, сколько бы я ни шел вперед, мне никогда не достичь своей цели.


Я начал путешествие, когда мне было уже за тридцать. Может быть, слишком поздно? Друзья, да и родные, смеялись над моими планами, считая эту затею бессмысленной тратой лучших лет жизни. И потому не многие из преданных мне людей согласились отправиться вместе со мной.


Хоть я и был человеком беспечным — куда более беспечным, чем теперь! — но все же позаботился о том, чтобы поддерживать во время путешествия связь с близкими, и, отобрав из эскорта семь лучших всадников, сделал их своими гонцами.


По неведению я полагал, что семи гонцов будет предостаточно. Но с течением времени убедился, что число их смехотворно мало, хотя ни один из гонцов ни разу не заболел, не попал в лапы к разбойникам и не загнал свою лошадь. Все семеро служили мне так стойко и преданно, что вряд ли я смогу когда-либо вознаградить их по заслугам.


Чтобы легче было различать гонцов, я дал им имена по первым семи буквам алфавита: Алессандро, Бартоломео, Кайо, Доменико, Этторе, Федерико, Грегорио.


Я редко отлучался из родного дома и потому отправил туда письмо с Алессандро уже к вечеру вторых суток, после того как мы проделали добрых восемьдесят миль. На следующий вечер, стараясь обеспечить непрерывную связь, я послал второго гонца, за ним — третьего, четвертого и так далее, вплоть до восьмого дня путешествия, когда домой отправился последний, Грегорио. Первый к тому времени еще не возвратился.


Он нагнал нас на десятые сутки, когда мы разбивали на ночь лагерь в какой-то безлюдной долине. От Алессандро я узнал, что двигался он медленнее, чем предполагалось; я ведь рассчитывал, что один, на отличном скакуне, он сможет одолеть вдвое большее расстояние, чем прошли за то же время все мы. А он проделал этот путь лишь в полтора раза быстрее: если мы продвигались на сорок миль, он покрывал шестьдесят, не больше.


То же было и с остальными. Бартоломео, отправившийся в город на третий вечер нашего пути, вернулся лишь на пятнадцатые сутки. Кайо, выехавший на четвертый вечер, прибыл только на двадцатые. Вскоре я понял: чтобы вычислить, когда вернется очередной гонец, достаточно умножить число дней, проведенных нами в пути, на пять.


Но по мере того, как мы удалялись от столицы, путь каждого гонца становился все длиннее, и после пятидесяти суток путешествия интервал между прибытием гонцов начал заметно увеличиваться. Если раньше они возвращались в лагерь на пятые сутки, то теперь приезжали лишь на двадцать пятые. Таким образом, голос моего города становился все слабее; порой я не получал оттуда известий на протяжении многих недель.


Так прошло полгода — мы уже перевалили Фазаньи горы, — и интервал между прибытием гонцов увеличился до четырех месяцев. Известия, которые они доставляли, были теперь устаревшими; конверты я получал измятые, иногда в пятнах плесени оттого, что гонцы, привозившие их, ночевали под открытым небом.


Но мы шли вперед. Тщетно старался я убедить себя, что облака, бегущие надо мной, — это все те же облака моего детства, что небо нашего далекого города не отличается от лазурного купола, который я вижу над головой сейчас, что воздух все тот же, и ветер дует так же, и голоса птиц точно такие, как там. Но облака, и небо, и воздух, и ветер, и птицы были иными, новыми, и чувствовалось, что я им чужой.


Вперед, вперед! Бродяги, встречавшиеся нам на равнинах, говорили, что граница недалеко. Я призывал своих людей не сдаваться, заглушал слова сомнения, срывавшиеся у них с языка. Прошло уже четыре года с момента моего отъезда. Каким долгим оказался путь! Столица, мой дом, мой отец — все как-то странно отдалилось, я уже почти не верил в их существование.


Добрых двадцать месяцев молчания и одиночества пролегали теперь между днями прибытия моих гонцов. Они доставляли странные, пожелтевшие от времени письма, в которых я находил забытые имена, непривычные для меня обороты речи, изъявления чувств, которые были мне непонятны. На следующее утро, когда мы снова пускались в путь, гонец, отдохнув одну только ночь, трогался в обратном направлении, увозя в город мои давно приготовленные письма.


Так прошло восемь с половиной лет. Сегодня вечером, когда я ужинал в одиночестве, в палатку вошел Доменико: он был еще в состоянии улыбаться, хотя еле держался на ногах. Я не видел его почти семь лет. И все эти долгие годы он мчался и мчался через луга, леса и пустыни, и Бог весть сколько лошадей сменил, прежде чем доставил вот этот пакет с письмами, а мне его что-то и открывать не хочется. Доменико же отправился спать, чтобы завтра чуть свет вновь умчаться обратно.


Он уедет в последний раз. В своей записной книжке я подсчитал, что если все будет в порядке и я, как прежде, продолжу свой путь, а он — свой, то увидеть его я смогу лишь через тридцать четыре года. Мне тогда будет семьдесят два. Но я уже знаю, что такое усталость, и не исключено, что смерть настигнет меня раньше, чем он вернется.


Через тридцать четыре года Доменико заметит вдруг огни моего лагеря и удивится, почему это я прошел меньше обычного. Как и сегодня, мой добрый гонец войдет в палатку с письмами, пожелтевшими от времени и полными нелепых сообщений из мира, давно погребенного в памяти, и остановится на пороге, увидев меня, недвижно лежащего на походной койке, а по обеим ее сторонам двух солдат с факелами в руках.


И все же отправляйся, Доменико, и не ропщи на мою жестокость! Передай от меня последний поклон родному городу. Ты — живая связь с миром, который когда-то был и моим. Из полученных за последнее время сообщений я узнал, что там многое изменилось, отец умер, а корона перешла к моему старшему брату, что там, где раньше были дубы, под которыми я любил играть в детстве, теперь построены высокие каменные дома. И все же это моя старая родина. Ты — последняя связь с ними со всеми, Доменико. Пятый гонец, Этторе, который прибудет, с божьего соизволения, через год и восемь месяцев, уже не сможет отправиться в обратный путь, потому что вернуться ко мне все равно не успеет. После тебя наступит молчание, мой Доменико, — разве что я наконец все же достигну заветного предела. Но чем дальше я продвигаюсь, тем больше отдаю себе отчет в том, что границы не существует.


Границы, как мне кажется, не существует, по крайней мере в том смысле, какой мы обычно вкладываем в это слово. Нет ни высоких разделительных стен, ни непроходимых топей, ни неодолимых гор. Возможно, я перейду предел, даже не заметив его, и в неведении буду по-прежнему идти вперед.


Вот почему я думаю, что, когда вернутся Этторе и следующие за ним гонцы, я не отправлю их снова в столицу, а, наоборот, вышлю вперед, чтобы знать заранее, что ждет меня в новых местах.


С некоторых пор по вечерам меня охватывает необычайная тревога, но это уже не тоска по минувшим радостям, как было в начале путешествия, а, пожалуй, нетерпеливое желание поскорее познакомиться с теми неведомыми землями, куда мы держим путь.


Я замечаю — хотя никому еще в этом не признался, — что, по мере приближения к нашей маловероятной цели, в небе разгорается какой-то необычный свет — такого я не видел никогда, даже во сне; эти растения, горы, эти реки созданы как бы из другой, непривычной для нас материи, а в воздухе носятся предчувствия, которые я не могу выразить словами.


Завтра утром новая надежда позовет меня вперед, к неизведанным горам, сейчас укрытым ночными тенями. И я вновь подниму свой лагерь, а Доменико, двигаясь в противоположном направлении, скроется за горизонтом, чтобы доставить в далекий-далекий город мое никому не нужное послание.

"Задай верный вопрос" Роберт Шекли

«Ответчик был построен, чтобы действовать столько, сколько необходимо, — что очень большой срок для одних и совсем ерунда для других. Но для Ответчика этого было вполне достаточно.


Если говорить о размерах, одним Ответчик казался исполинским, а другим — крошечным. Это было сложнейшее устройство, хотя кое-кто считал, что проще штуки не сыскать.


Ответчик же знал, что именно таким должен быть. Ведь он — Ответчик. Он знал.


Кто его создал? Чем меньше о них сказано, тем лучше. Они тоже знали.


Итак, они построили Ответчик — в помощь менее искушенным расам — и отбыли своим особым способом. Куда — одному Ответчику известно.


Потому что Ответчику известно все.

На некой планете, вращающейся вокруг некой звезды, находился Ответчик. Шло время: бесконечное для одних, малое для других, но для Ответчика — в самый раз.


Внутри него находились ответы. Он знал природу вещей, и почему они такие, какие есть, и зачем они есть, и что все это значит.


Ответчик мог ответить на любой вопрос, будь тот поставлен правильно. И он хотел. Страстно хотел отвечать!


Что же еще делать Ответчику?


И вот он ждал, чтобы к нему пришли и спросили.


— Как вы себя чувствуете, сэр? — участливо произнес Морран, повиснув над стариком.


— Лучше, — со слабой улыбкой отозвался Лингман.


Хотя Морран извел огромное количество топлива, чтобы выйти в космос с минимальным ускорением, немощному сердцу Лингмана маневр не понравился. Сердце Лингмана то артачилось и упиралось, не желая трудиться, то вдруг пускалось вприпрыжку и яростно молотило в грудную клетку. А в какой-то момент казалось даже, что оно вот-вот остановится, просто назло. Но пришла невесомость — и сердце заработало.

У Моррана не было подобных проблем. Его крепкое тело свободно выдерживало любые нагрузки. Однако в этом полете ему не придется их испытывать, если он хочет, чтобы старый Лингман остался в живых.


— Я еще протяну, — пробормотал Лингман, словно в ответ на невысказанный вопрос. — Протяну, сколько понадобится, чтобы узнать.


Морран прикоснулся к пульту, и корабль скользнул в подпространство, как угорь в масло.


— Мы узнаем. — Морран помог старику освободиться от привязных ремней. — Мы найдем Ответчик!


Лингман уверенно кивнул своему молодому товарищу. Долгие годы они утешали и ободряли друг друга. Идея принадлежала Лингману. Потом Морран, закончив институт, присоединился к нему. По всей Солнечной системе они выискивали и собирали по крупицам легенды о древней гуманоидной расе, которая знала ответы на все вопросы, которая построила Ответчик и отбыла восвояси.


— Подумать только! Ответ на любой вопрос! — Морран был физиком и не испытывал недостатка в вопросах: расширяющаяся Вселенная, ядерные силы, «новые» звезды...


— Да, — согласился Лингман.


Он подплыл к видеоэкрану и посмотрел в иллюзорную даль подпространства. Лингман был биологом и старым человеком. Он хотел задать только два вопроса.

Что такое жизнь?


Что такое смерть?


После особенно долгого периода сбора багрянца Лек и его друзья решили отдохнуть. В окрестностях густо расположенных звезд багрянец всегда редел — почему, никто не ведал, — так что вполне можно было поболтать.


— А знаете, — сказал Лек, — поищу-ка я, пожалуй, этот Ответчик.


Лек говорил на языке оллграт, языке твердого решения.


— Зачем? — спросил Илм на языке звест, языке добродушного подтрунивания. — Тебе что, мало сбора багрянца?


— Да, — отозвался Лек, все еще на языке твердого решения. — Мало.


Великий труд Лека и его народа заключался в сборе багрянца. Тщательно, по крохам выискивали они вкрапленный в материю пространства багрянец и сгребали в колоссальную кучу. Для чего — никто не знал.


— Полагаю, ты спросишь у него, что такое багрянец? — предположил Илм, откинув звезду и ложась на ее место.


— Непременно, — сказал Лек. — Мы слишком долго жили в неведении. Нам необходимо осознать истинную природу багрянца и его место в мироздании. Мы должны понять, почему он правит нашей жизнью. — Для этой речи Лек 

воспользовался илгретом, языком зарождающегося знания.


Им и остальные не пытались спорить, даже на языке спора. С начала времен Лек, Илм и все прочие собирали багрянец. Наступила пора узнать самое главное: что такое багрянец и зачем сгребать его в кучу?


И конечно, Ответчик мог поведать им об этом. Каждый слыхал об Ответчике, созданном давно отбывшей расой, схожей с ними.


— Спросишь у него еще что-нибудь? — поинтересовался Илм.


— Пожалуй, я спрошу его о звездах, — пожал плечами Лек. — В сущности, больше ничего важного нет.


Лек и его братья жили с начала времен, потому они не думали о смерти. Число их всегда было неизменно, так что они не думали и о жизни.


Но багрянец? И куча?


— Я иду! — крикнул Лек на диалекте решения—на—грани—поступка.


— Удачи тебе! — дружно пожелали ему братья на языке величайшей привязанности.


И Лек удалился, прыгая от звезды к звезде.

Один на маленькой планете. Ответчик ожидал прихода Задающих вопросы. Порой он сам себе нашептывал ответы. То была его привилегия. Он знал.


Итак, ожидание. И было не слишком поздно и не слишком рано для любых порождений космоса прийти и спросить.


Все восемнадцать собрались в одном месте.


— Я взываю к Закону восемнадцати! — воскликнул один. И тут же появился другой, которого еще никогда не было, порожденный Законом восемнадцати.


— Мы должны обратиться к Ответчику! — вскричал один. — Нашими жизнями правит Закон восемнадцати. Где собираются восемнадцать, там появляется девятнадцатый. Почему так?


Никто не мог ответить.


— Где я? — спросил новорожденный девятнадцатый. Один отвел его в сторону, чтобы все рассказать. Осталось семнадцать. Стабильное число.


— Мы обязаны выяснить, — заявил другой, — почему все места разные, хотя между ними нет никакого расстояния.


Ты здесь. Потом ты там. И все. Никакого передвижения, никакой причины. Ты просто в другом месте.

— Звезды холодные, — пожаловался один.


— Почему?


— Нужно идти к Ответчику.


Они слышали легенды, знали сказания. «Некогда здесь был народ — вылитые мы! — который знал. И построил Ответчик. Потом они ушли туда, где нет места, но много расстояния».


— Как туда попасть? — закричал новорожденный девятнадцатый, уже исполненный знания.


— Как обычно.


И восемнадцать исчезли. А один остался, подавленно глядя на бесконечную протяженность ледяной звезды. Потом исчез и он.


— Древние предания не врут, — прошептал Морран. — Вот Ответчик.


Они вышли из подпространства в указанном легендами месте и оказались перед звездой, которой не было подобных. Морран придумал, как включить ее в классификацию, но это не играло никакой роли. Просто ей не было подобных.


Вокруг звезды вращалась планета, тоже не похожая на другие. Морран нашел тому причины, но они не играли никакой роли. Это была единственная в своем роде планета.

— Пристегнитесь, сэр, — сказал Морран. — Я постараюсь приземлиться как можно мягче.


Шагая от звезды к звезде, Лек подошел к Ответчику, положил его на ладонь и поднес к глазам.


— Значит, ты Ответчик? — проговорил он.


— Да, — отозвался Ответчик.


— Тогда скажи мне, — попросил Лек, устраиваясь поудобнее в промежутке между звездами. — Скажи мне, что я есть?


— Частность, — сказал Ответчик. — Проявление.


— Брось, — обиженно проворчал Лек. — Мог бы ответить и получше... Теперь слушай. Задача мне подобных — собирать багрянец и сгребать его в кучу. Каково истинное значение этого?


— Вопрос бессмысленный, — сообщил Ответчик. Он знал, что такое багрянец и для чего предназначена куча. Но объяснение таилось в большом объяснении. Лек не сумел правильно поставить вопрос.


Лек задавал другие вопросы, но Ответчик не мог ответить на них. Лек смотрел на все по-своему узко, он видел лишь часть правды и отказывался видеть остальное. Как объяснить слепому ощущение зеленого?


Ответчик и не пытался. Он не был для этого предназначен.

Наконец Лек презрительно усмехнулся и ушел, стремительно шагая в межзвездном пространстве.


Ответчик знал. Но ему требовался верно сформулированный вопрос. Ответчик размышлял над этим ограничением, глядя на звезды — не большие и не малые, а как раз подходящего размера.


«Правильные вопросы... Тем, кто построил Ответчик, следовало принять это во внимание, — думал Ответчик. Им следовало предоставить мне свободу, позволить выходить за рамки узкого вопроса».


Восемнадцать созданий возникли перед Ответчиком — они не пришли и не прилетели, а просто появились. Поеживаясь в холодном блеске звезд, они ошеломленно смотрели на подавляющую громаду Ответчика.


— Если нет расстояния, — спросил один, — то как можно оказаться в других местах?


Ответчик знал, что такое расстояние и что такое другие места, но не мог ответить на вопрос. Вот суть расстояния, но она не такая, какой представляется этим существам. Вот суть мест, но она совершенно отлична от их ожиданий.


— Перефразируйте вопрос, — с затаенной надеждой посоветовал Ответчик.


— Почему здесь мы короткие, — спросил один, — а там длинные? Почему там мы толстые, а здесь худые? Почему звезды холодные?

Ответчик все это знал. Он понимал, почему звезды холодные, но не мог объяснить это в рамках понятий звезд или холода.


— Почему, — поинтересовался другой, — есть Закон восемнадцати? Почему, когда собираются восемнадцать, появляется девятнадцатый?


Но, разумеется, ответ был частью другого, большего вопроса, а его-то они и не задали.


Закон восемнадцати породил девятнадцатого, и все девятнадцать пропали.


Ответчик продолжал тихо бубнить себе вопросы и сам на них отвечал.


— Ну вот, — вздохнул Морран. — Теперь все позади.


Он похлопал Лингмана по плечу — легонько, словно опасаясь, что тот рассыплется.


Старый биолог обессилел.


— Пойдем, — сказал Лингман. Он не хотел терять времени. В сущности, терять было нечего.


Одев скафандры, они зашагали по узкой тропинке.

— Не так быстро, — попросил Лингман.


— Хорошо, — согласился Морран.


Они шли плечом к плечу по планете, отличной от всех других планет, летящей вокруг звезды, отличной от всех других звезд.


— Сюда, — указал Морран. — Легенды были верны. Тропинка, ведущая к каменным ступеням; каменные ступени — во внутренний дворик... И — Ответчик!


Ответчик представился им белым экраном в стене. На их взгляд, он был крайне прост.


Лингман сцепил задрожавшие руки. Наступила решающая минута его жизни, всех его трудов, споров...


— Помни, — сказал он Моррану, — мы и представить не в состоянии, какой может оказаться правда.


— Я готов! — восторженно воскликнул Морран.


— Очень хорошо. Ответчик, — обратился Лингман высоким слабым голосом, — что такое жизнь? Голос раздался в их головах.


— Вопрос лишен смысла. Под «жизнью» Спрашивающий подразумевает частный феномен, объяснимый лишь в терминах целого.

— Частью какого целого является жизнь? — спросил Лингман.


— Данный вопрос в настоящей форме не может разрешиться. Спрашивающий все еще рассматривает «жизнь» субъективно, со своей ограниченной точки зрения.


— Ответь же в собственных терминах, — сказал Морран.


— Я лишь отвечаю на вопросы, — грустно произнес Ответчик.


Наступило молчание.


— Расширяется ли Вселенная? — спросил Морран.


— Термин «расширение» неприложим к данной ситуации. Спрашивающий оперирует ложной концепцией Вселенной.


— Ты можешь нам сказать хоть что- нибудь?


— Я могу ответить на любой правильно поставленный вопрос, касающийся природы вещей.

Физик и биолог обменялись взглядами.


— Кажется, я понимаю, что он имеет в виду, — печально проговорил Лингман. — Наши основные допущения неверны. Все до единого.


— Невозможно! — возразил Морран. — Наука...


— Частные истины, — бесконечно усталым голосом заметил Лингман. — По крайней мере, мы выяснили, что наши заключения относительно наблюдаемых феноменов ложны.


— А закон простейшего предположения?


— Всего лишь теория.


— Но жизнь... безусловно, он может сказать, что такое жизнь?


— Взгляни на это дело так, — задумчиво проговорил Лингман. — Положим, ты спрашиваешь: «Почему я родился под созвездием Скорпиона при проходе через Сатурн?» Я не сумею ответить на твой вопрос в терминах зодиака, потому что зодиак тут совершенно ни при чем.


— Ясно, — медленно выговорил Морран. — Он не в состоянии ответить на наши вопросы, оперируя нашими понятиями и предположениями.


— Думаю, именно так, Он связан корректно поставленными вопросами, а вопросы эти требуют знаний, которыми мы не располагаем.


— Значит, мы даже не можем задать верный вопрос? — возмутился Морран. — Не верю. Хоть что- то мы должны знать. — Он повернулся к Ответчику. — Что такое смерть?

— Я не могу определить антропоморфизм.


— Смерть — антропоморфизм! — воскликнул Морран, и Лингман быстро обернулся. — Ну наконец- то мы сдвинулись с места.


— Реален ли антропоморфизм?


— Антропоморфизм можно классифицировать экспериментально как А — ложные истины или В — частные истины — в терминах частной ситуации.


— Что здесь применимо?


— И то, и другое.


Ничего более конкретного они не добились. Долгие часы они мучили Ответчик, мучили себя, но правда ускользала все дальше и дальше.


— Я скоро сойду с ума, — не выдержал Морран. — Перед нами разгадки всей Вселенной, но они откроются лишь при верном вопросе. А откуда нам взять эти верные вопросы?!


Лингман опустился на землю, привалился к каменной стене и закрыл глаза.


— Дикари — вот мы кто, — продолжал Морран, нервно расхаживая перед Ответчиком. — Представьте себе бушмена, требующего у физика, чтобы тот объяснил, почему нельзя пустить стрелу в Солнце. Ученый может объяснить это 

только своими терминами. Как иначе?


— Ученый и пытаться не станет, — едва слышно проговорил Лингман. — Он сразу поймет тщетность объяснения.


— Или вот как вы разъясните дикарю вращение Земли вокруг собственной оси, не погрешив научной точностью?


Лингман молчал.


— А, ладно... Пойдемте, сэр?


Пальцы Лингмана были судорожно сжаты, щеки впали, глаза остекленели.


— Сэр! Сэр! — затряс его Морран.


Ответчик знал, что ответа не будет.


Один на планете — не большой и не малой, а как раз подходящего размера — ждал Ответчик. Он не может помочь тем, кто приходит к нему, ибо даже Ответчик не всесилен.

Вселенная? Жизнь? Смерть? Багрянец? Восемнадцать?


Частные истины, полуистины, крохи великого вопроса.


И бормочет Ответчик вопросы сам себе, верные вопросы, которые никто не может задать.


И как их задать?


Чтобы правильно задать вопрос, нужно знать большую часть ответа.

Учитель

Учитель (рассказ)

— Уйди, дурак!


— А еще кто?


Послышались два удара. Плач. Крик:


— Знаешь, кто ты?


— Скажи, скажи. Что, забоялась? Скажи, трусиха! Ну, говори!


Я на бегу свалил хрустальную вазу, и она красиво зазвенела и затенькала в разных местах комнаты.


— Говори, кто я! Горбун, да? Калека, да?!


Град хлестких ударов сыпался на кого-то.


Я знал не только их силу, но и заряд злобы, знал, чего можно опасаться. Отшвырнув стопку книг и еще что-то, мешающее добраться до двери, ударил в нее плечом, не говоря ни слова, бросился к мальчику. Увидел острый горб и длинные цепкие руки...


Я никак не мог его удержать и стиснул так, что он начал задыхаться. Только тогда драчун ощутил мое присутствие и прохрипел:


— Пустите...


Я молчал, сжимая его, и мне казалось, что держу звереныша. Стоит на мгновение отпустить — и он опять бросится на жертву. Я не мог оторвать взгляда от окровавленного лица девочки, которую он избил.


— Пусти...


Его тело обмякло, почти повисло в моих руках, и, сделав над собой усилие, я расслабил объятие, повернул его к себе лицом, заглянул в упрямые, сухие, бесцветные глаза.


— Девочку? Ты посмел бить девочку? Девочку, которая в два раза младше тебя?!


Я никак не находил нужных слов. Ярость клокотала во мне, искала выход, и я несколько раз крепко встряхнул его прежде, чем овладел собой. Он стоял полузадохшийся, обессиленный, но не укрощенный:


— Пусть не дразнится. А то покажу... какой я... калека...


Я не объяснял ему, что девочка не называла его ни горбуном, ни калекой, что он все придумал, что сам назвал себя. Любые объяснения были бесполезны — в этом я уже не раз убеждался. Его перевели в мою группу, доверили мне, как самому выдержанному из воспитателей, и всего за каких-нибудь три месяца он «перевоспитал» меня и превратил в неврастеника.


Сначала я еще держался, говорил себе: он не виноват, он калека, его замучили на операциях в клиниках, пытаясь исправить легкие, сердце, позвоночник, железы... Он родился паралитиком — последнее звено в цепи деда-алкоголика и слабоумного отца, давшего ему словно в насмешку имя библейского красавца — Иосиф. Его вырвали из оков паралича, есть надежда, что удастся в будущем еще несколькими операциями исправить горб. Но как исправить его тупость? Его дикую злобу и к взрослым, и к детям? Я пробовал вовлечь его в свой кружок рисования и лепки, но даже безмолвные изображения людей вызывали у него припадки ярости, и он в мое отсутствие нарочно портил холсты, разбивал гипсовые фигурки. Только животные не пробуждали у него злости. Заметив это, я поручил ему ухаживать за кроликами, но одного из них он сразу же изжарил на костре. На мои нравоучения ответил, уставясь в землю и облизываясь: «Вкусно».


И даже после этого я все еще на что-то надеялся: так велика была моя самоуверенность. Я не хотел сдаваться, признаться себе, что тут нужны нечеловеческие нервы и терпение. Хотя бы для того, чтобы к длинному списку его жертв не присоединился еще и сведенный с ума воспитатель.


— Пошли! — крикнул я, волоча его за руку. Я втащил Иосифа в кабинет директора. Выражение моего лица было достаточно красноречивым, и директор опустил голову.


— В специнт! — рявкнул я. — Умываю руки!


— Да, да, хорошо, дорогой, только успокойтесь,— директор подвинул мне стакан воды, и я его выпил залпом.


Воспитанник, смотревший на нас с откровенным любопытством, несколько приуныл. И его лицо, которое оживляла лишь злость, стало тупым и жалким.


В эту ночь мне было не до сна. Унижение, досада, сомнения не давали покоя. Подушка становилась горячей, и я переворачивал ее. В конце концов я начал видеть в темноте и обнаружил, что авторучка, которую безуспешно искал в течение трех дней, завалилась под кресло и блестела там, как таинственное око.


Я понял, что никакие усилия не помогут мне уснуть и, набросив халат, резко щелкнув выключателем, пошел в свою мастерскую. Гипсовые слепки подозрительно уставились на меня пустыми глазницами, разноцветные лица смотрели с холстов. Здесь были сотни набросков, сотни лиц и выражений, схваченные на бумаге, на холсте, вылепленные в глине, пластмассе, вырезанные в камне. Так я пробовал создать тот единственный облик учителя, на который детям достаточно было бы взглянуть, чтобы поверить ему.


Но у меня он получался или уродливым, или слишком красивым, что, по сути, не так уж далеко одно от другого. Иногда мне казалось, что наконец-то кусочек чуда свершился: этот нос на рисунке — его нос, этот лоб — его лоб. Но как только я соединял их в портрете, мои надежды рушились. Я говорил себе: не будь ослом, ты поставил перед собой задачу, посильную лишь для большого мастера... Не помогало. Тогда я начинал хитрить: бедняга, как ты не понимаешь, задача вообще невыполнима, такого облика не может быть. Но так как я хитрил с самим собой, то тут же отвечал: он ведь возникает в моем воображении. Почему же я не смогу перенести его в материал?


Я смотрел последний набросок, еще вчера казавшийся почти удачным: часть лица, губы и подбородок... Но сегодня я не мог не спросить себя: а Иосиф поверил бы этим губам?..


Рассвет пришел, как избавление. Одеваясь, я твердо сказал себе, что вчера поступил правильно, что в конце концов не мог поступить иначе, что ни один человек не вынесет Иосифа. Но идя по узкой дорожке через сад к зданию канцелярии, я все-таки жалел гнусного мальчишку. Я знал, что в специнте Иосифу будет неплохо. Просто он ни над кем не сможет издеваться. Там не бывает непослушных детей, вернее — они становятся послушными. Иосиф попадет к воспитателю, которого уже не сможет вывести из себя. Против него будут нечеловеческие нервы и нечеловеческое терпение. Ведь его воспитателем будет существо с восемью или десятью сигнальными системами, с органами Высшего Контроля. Я никогда не принадлежал к тем, кто ненавидел или боялся сигомов, этих сверхлюдей, созданных в лабораториях. Я видел их — и не только по телевизору — великанов и гениев — с «прекрасными, волевыми, выразительными лицами героев», как писали газеты. Слишком прекрасными, слишком волевыми, слишком выразительными!


Для них трудилась вся планета, все мы: физиологи и химики, генетики и врачи, математики и инженеры, лучшие художники и скульпторы, создававшие формы носа, губ, скул, надбровий, лбов, плеч... Природа никогда так не старалась для нас. Что же, все правильно. Пусть сигомы теперь поблагодарят своих создателей, пусть потрудятся для нас. Они могут осваивать и колонизировать другие планеты, звездные системы, обогащать наши знания, пересылать на Землю сырье и энергию. Они могут даже лечить нас и оперировать — их колоссальная память, быстрота мышления и реакций, точные могучие руки позволят сделать это как нельзя лучше.


Но доверить им воспитание наших детей? И каких — самых трудных, легко ранимых, калек?.. Да, сигом может, как и всякий человек, прочесть «Слепого музыканта». Он может ужаснуться страданиям несчастного Квазимодо. Но как и всякий человек, он прочтет, ужаснется, посочувствует — и забудет... Чужая рана останется чужой раной, чужая боль — чужой болью. Так бывает даже с обычными смертными, которые могут легко представить себя на месте калеки. А сигом? Существо, которое безболезненно достраивает и перестраивает свой организм? Ведь это качество — главное, что дали сигомам мы в отличие от матери-природы, которая не дала этого нам. И оно же не позволит им ощутить всю глубину человеческой безысходности...


Иосиф и директор уже ждали меня, но не на посадочной площадке, а в кабинете. Я старался не замечать глаз директора, которые спрашивали: «Неужели мы сами не справимся с ним?». Директор испытующе проворковал:


— Ну что ж, дорогой, если вы решили окончательно...


— Окончательно, — сказал я, словно перерубил канат. Он нажал кнопку вызова гравиплана... Мы прошли на посадочную площадку. Иосиф всхлипывал и что-то жалобно бормотал. Но как только он понял, что ходу назад нет, бормотание перестало быть жалобным. Я различил его любимое словечко «гады»!


Через полтора часа, оставив позади почти семь тысяч километров, мы приземлились на территории специального интерната для трудновоспитуемых детей. Нас встретили два мальчика, вопреки моему ожиданию, — два совершенно обычных мальчика, не слишком вышколенных и не слишком вежливых.


— Учитель сейчас на Первой спортплощадке, — сказал один из них и кивнул на второго:— Он проводит вас.


— Меня зовут Родькой, — коротко представился провожатый и сразу же повел нас по тропинке на холм, густо поросший кустарником. Эскалатора здесь не было, и, пройдя с полкилометра, Иосиф сел на траву и сказал, что больше пешком не пойдет. Он, дескать, не верблюд. Я шагнул к нему, но меня опередил наш провожатый. Он наклонился и зашептал на ухо Иосифу:


— Брось. Здесь чего только не выделывали... По секрету говорю, не бузи. Сначала присмотрись, что к чему...


Нельзя сказать, чтобы с большой охотой, однако Иосиф встал и поплелся, стараясь держаться поближе к Родьке и подальше от меня. Но поскольку провожатый шагал размашисто, Иосифу пришлось тоже ускорить шаг. Не сразу я заметил, что Родька слегка хромает.


Кустарники закончились, начался лес. Над нашими головами пели птицы так заливисто, как никогда не поют они в городах. Невольно мы прислушивались к ним, даже Иосиф.


На опушке нам повстречался высокий мужчина, очевидно, лесник. На плече он нес топор и связку кольев.


— Здравствуйте, — поздоровался с ним Родька.


— Новенький? — кивнул лесник на Иосифа. Родька весело подмигнул, и вслед нам прозвучало:


— Ни пуха, ни пера!


Лес как-то незаметно перешел в парк. Все больше и больше дорожек, скамеек, площадки для игр, бассейны... На каналах встали радугами перекидные мостики.


Мы остановились на берегу канала. Напротив на спортплощадке играли в баскетбол ребята.


— А вот и учитель, — сказал Родька.


Стройный гигант в спортивном костюме легко перепрыгнул через канал и направился к нам. От удивления я отступил на шаг. Дело было не в том, что канал достигал в ширину не менее восьми метров — для любого сигома это был пустяк, — но мне показалось... да, показалось, что я узнал гиганта, что видел его не раз и его гибкую фигуру, и походку, что мне знакомо каждое движение... Банальные слова разом хлынули в мою бедную голову: «это прекрасно», «поразительно», «чудесно»...


Я увидел его лицо, где даже вырез ноздрей убедил бы самого гордого скульптора, что тот попросту бездарен, и понял тщетность своих попыток создать облик учителя. Этого бы не смог, пожалуй, ни один из художников Земли. Кто же все-таки создал его?


Ведь именно он — учитель, созданный моим воображением, стоял перед нами, и Иосиф, не отрывая от него глаз, вдруг робко спросил:


— А я когда-нибудь смогу так прыгнуть?


— Сможешь, — сказал учитель, и противный мальчишка сразу же поверил ему.


Мне тут больше нечего было делать...


Не хочу врать, мне стало невесело. В моем лице был унижен не только художник, не только воспитатель...


Я повернулся, что-то буркнул на прощание и пошел обратно. А в голове, как путеводный луч, мерцал вопрос; кто же все-таки создал его? Кто создал этот облик? Лишь один человек мог бы мне ответить...


— Уже справились?


Я поднял взгляд. Передо мной стоял лесник.


Он заметил, что я расстроен, мягко проговорил:


— Не волнуйтесь, все будет в порядке. вы — его отец?


— Учитель, — ответил я, и улыбка сползла с его лица.


— Ничего не поделаешь, — проговорил он с некоторым вызовом. — И разве плохо, что человек может стать сильнее природы?


«Это не лесник»,— подумал я и спросил:


— Кто вы?


— Моя фамилия Штаден.


— Тот самый?


Он пожал плечами:


— Да.


«Философ и математик Борис Штаден, один из создателей сигомов, знаменитый, прославленный и т. д. Но что он здесь делает? Может быть... Неужели?.. А почему бы нет?.. Конечно, так ведь и должно быть!».


Я спросил:


— Учитель — ваше создание?


— Верно, — с плохо скрытой гордостью ответил он. Я не хотел рассказывать Штадену о всех моих мучениях, безуспешных попытках. Я решил обойтись без предисловий:


— Видите ли, у меня есть один вопрос. Если не хотите, если это секрет, не отвечайте... Кто был художником и скульптором, кто создавал его облик?


Он замялся:


— Собственно, этот сигом создавался не так, как другие. Ведь он и предназначался для необычной цели. Я начал с посещения разных школ для детей-калек. Долго выяснял, какое самое заветное желание у слепого ребенка, и узнал, что он хотел бы стать художником и рисовать говорящий лес. «Рассказывают, что он зеленый,— сказал мальчик, — а я знаю только, как он разговаривает. Я бы нарисовал его говорящим и зеленым». Хромой мечтал выступать в балете, глухой — писать музыку и услышать голос матери. Горбун хотел иметь фигуру гимнаста... Я спрашивал у паралитиков, у разных уродов... У каждого была своя мечта...


— Понимаю! — вырвалось у меня. — И вы создали его по детским мечтам!


Я смотрел на Штадена с восхищением, а он отвел глаза, отрицательно покачал головой:


— Это было бы слишком просто. вы забыли о главном: сигом должен до конца понимать этих ребят...


Штаден помолчал, вспоминая что-то, вздохнул:


— Я создал его хромым, слепым, горбатым... Я дал ему только мощный разум и детские желания, как первую программу. И он сам создал себя...